Встреча со старицей Агапией Тихоновной Авдеевой (матушкой Алипией)

Мое знакомство с матушкой Алипией произошло неожиданно: я, как и большинство людей нашего времени, пришла к вере через невероятные скорби, страшные болезни и страдания.

Одна, мало мне знакомая женщина, видя мои муки, решила мне помочь и сводить к матушке Алипии.

Я с жадностью принимала все, что могло облегчить мои скорби и потому сборы были недолгими.

По дороге к Матушке, моя знакомая меня подготовила к встрече со старицей. Она рассказывала, что Матушка ходит в детской меховой шапочке и зимой, и летом. На груди носит большую связку ключей, просила вести себя очень спокойно, не разговаривать много, а внимательно слушать, что скажет прозорливая, юродивая старица. Слова — старица прозорливая, юродивая были для меня совершенно непонятны как это она все обо мне узнает, если я ей ничего не расскажу о себе, о своих многочисленных бедах?

Но раз меня попросили быть немногословной, я всю дорогу к Матушке обдумывала как покороче излить всю печаль моей души.

Вошли во двор, было много народа, люди сидели и стояли, ожидая прихода, Матушки.

Мы остановились напротив дверей келий. Ждали недолго: двери медленно отворились и на пороге остановилась маленькая, хрупкая, в детской меховой шапочке, в большой черной вязаной кофте, в черных суконных сапожках — Матушка. Я с глупейшим видом смотрела на Матушку и вдруг у меня мелькнула циничная мысль: «Ну что можно ожидать вот от такой вот… в детской меховой шапочке?». Все люди зашумели: «Матушка, матушка!» Своими чистыми, светлосерыми глазами Матушка спокойно посмотрела на меня и сказала громко при всех: «Такая молодая, мужа нет и детей столько!» Я остолбенела, мне хотелось провалиться сквозь землю: прийти за утешением и получить такое! Я готова была бежать в лес подальше, но Матушка спокойно глядя на нас сказала: «Идите, идите к столам».

Моя знакомая, видимо тоже немного смущенная такой встречей, вдруг сразу оживилась, взяла мены под руку и повела в сад, где уже были накрыты столы, шепча по дороге: «Все будет хорошо, все будет хорошо, Матушка вас приняла». Но мне было совсем нехорошо.

Обедали, порции хлеба, борща, каши были столь обильны, что в домашних условиях этой пищи мне бы хватило на 2—3 дня. Я сидела низко опустив голову, боясь взглянуть на кого-либо, мне казалось, что моему позору нет предела. Я молча ела все, что мне клали в тарелку, а мне все подавали и подавали. Я не отказывалась, но только удивлялась куда девается во мне такое огромное количество пищи. Вдруг я почувствовала, что мне стало легко, я успокоилась, прекратился трепет под ложечкой, который давно терзал меня.

Стали расходиться. Все по очереди подходили прощаться, Матушка раздавала хлеб. Пришел мой черед подходить под благословение. Неожиданно, какая-то радостная мысль осенила меня и желание оправдаться и я громко воскликнула: «Матушка, а дети-то не мои, это мои ученики!» И снова спокойный голос, глубокий теплый взгляд: «А, школьники, — и добавила, — мертвый ты был и встал!» Я была поражена! Действительно, два года назад я перенесла тяжелую болезнь сердца.

Домой мы шли уже совсем в другом настроении — исчезла угнетающая тоска, появилась легкость в движениях, ум начал воспринимать что-то новое, большое, но еще не понятное и такое важное в жизни.

Эта первая моя встреча с матушкой Алипией имела для меня огромное значение во всем моем отношении к себе, окружающим меня детям, которых я часто ненавидела и готова была их лупить, гнать и вообще убивать. А этот маленький, хрупкий гигант, в детской меховой шапочке, сказал мне, что этих детей я должна любить, как своих. Теперь я шла к детям совсем другим человеком, мне они стали дороги, я знала все их беды и радости, они потянулись ко мне и я стала их любить. Эту любовь к детям я попыталась сохранить на все последующие годы своего учительства. И теперь, уже находясь на пенсии, меня попросили заменить уехавшего на месяц коллегу. Я с радостью согласилась, потому что меня ожидали те, кому я столько лет отдавала свое сердце. Напутствовала меня на этот нелегкий учительский труд незабвенная наша матушка Алипия.

Над моим письменным столом висят фотографии Матушки и часто, глядя на них задумываюсь: а, что было бы, если бы не произошла наша встреча, могла ли бы я сформироваться как учитель и как личность вообще?

Тогдашние первоклашки, а теперь подростки и выпускники встретили меня с такой искренней радостью, что я поняла: доброе семя, всеянное в пустую озлобленную душу, проросло в ней, дало свой плод и преобразило ее на всю оставшуюся жизнь.

Меня всегда удивляло с какой скоростью матушка Алипия отвечала на наши мысли. Однажды, ранней весной, я очень хотела Матушке помочь чем-нибудь: откинуть ли снег, принести воды или дров, убрать в келий или предложить постирать белье. Матушка глянула на меня и сказала: «Чистый я, всю зиму не мылся и не стирался, а совсем чистый». Подняла свою юбочку и показала свою белоснежную полотняную рубашечку. А ведь она сама носила дрова, топила печку, выносила золу, убирала в келий, варила кушать и при этом одежда ее оставалась чистой. Воистину, никакая грязь к Матушке не прикасалась.

Как-то раз, благословляя меня хлебом, сказала: «Будут отнимать, а ты не давай». Как всегда, слова этой мудрости были непонятны и постепенно забылись. И только когда у меня на работе начались большие неприятности, грозившие мне потерей работы, истощили меня физически и нервно, и казалось, что уже все кончено, неожиданно, как колокол в сердце прозвучали матушкины слова: «… будут отнимать, а ты не давай!» И этот набат влил в меня такие силы, что я в миг окрепла духом, стала смелой и дерзкой, подняла голову и стала бороться за то, чтобы не отнимали. И не отняли!

Дивная наша Матушка! Предупредила, а потом и защитила от больших бед. Не будь мы укреплены ее могучей, дерзновенной молитвой ко Господу, вряд ли бы перенесли все искушения.

Был февраль. Возвращаясь с работы на Крещатике я увидела Матушку. Она медленно шла в красивой шубке и своей шапочке, с палочкой, в руке несла пустую холщовую сумочку. От неожиданной встречи я не знала, что ей сказать, а предложила помочь перейти через подземный переход

— Не надо, я сам.

— А вы знаете куда идти?

— Знаю.

— А на какой тролейбус надо садиться, чтобы попасть домой?

— Знаю, — и внимательно, как-то очень нежно посмотрела на меня и сказала: «Вот ходил и ничего не купил» — подняла и показала мне пустую сумочку. Через 2 месяца был Чернобыль. Не Матушкиными ли молитвами ветер, после взрыва, отнес на север радиационное облако от Киева?

Матушки уже с нами не было, когда поменяли деньги и всё стало дорого. В магазин мы заходим, но ничего не покупаем, кроме хлеба и сахара и то по талонам.

Однажды, возвращаясь из церкви, мы, несколько человек, сопровождали Матушку домой. Кажется была Троица. Недалеко от Матушкиного домика тракторами выкорчевывали лес. Рев и гул стояли . неимоверные. Матушка остановилась, ударила посохом о землю, и, глядя в сторону ревущей техники, твердо сказала: «Не робите, сегодня не робите!» И снова медленно продолжала свой путь. О, как я была глупа! Я подумала, ну кто в этом страшном грохоте может услышать голос Матушки и кто послушает ее требование прекратить работу в праздник, когда за это еще и вдвойне платят? Возвращаясь по этой же дороге через 1,5—2 часа мы увидели, что все трактора стоят, кто-то просто лежал на траве, кто-то ковырялся в моторе, а в лесу была полная тишина. Голос Матушки был услышан!

Как-то приходим мы к Матушке, а люди, сидевшие в садике, спрашивают нас: «Вы принесли курочкам пшено?» Мы удивленно переглянулись, отвечаем: «Да принесли». Прихожане говорят: «Мы еще час назад просили у Матушки благословения сесть за стол, но она сказала: «Вот идут и курочкам пшено несут»». Я глянула на часы. Действительно, час тому назад мы были в магазине и решали покупать ли пшено для курочек, а Матушка уже знала, что мы его принесем. Дивен Бог во Святых Своих!

У одних людей я приобрела необходимую мне вещь, но она оказалась испорченной. Когда я обратилась с просьбой принять ее обратно, то меня обидели, осмеяли, осудили, что я сама ее испортила и несу назад. Ну что будешь делать, потерпела да и успокоилась.

Прошло года два. Однажды, летом, сижу я у домика Матушки и приехали эти люди на машине шумной, веселой компанией. Я стала размышлять, что мне делать. Оставаться и сидеть с ними за одним столом — это было не в моих силах, не такая я смиренная и решила завернуть за домик, и через лес уйти незамеченной. Но в этот момент, я даже не заметила откуда, пришла Матушка и стала на пути уже входивших в калитку моих обидчиков: «А-а-а, обманывать! А-а-а, лгать, а-а-а, людей обижать! Не принимаю, уезжайте, ничего от вас не приму!» Люди, смущенные таким приемом, уехали, а я продолжала сидеть, низко наклонив голову. Когда Матушка проходила мимо меня, мне захотелось встать перед ней на колени, но она, положив руку мне на плечо сказала: «Сиди-и-и!» Не знаю, поняли эти люди за что матушка их не приняла, а хотелось бы.

И еще однажды это слово «сиди» Матушка повторила мне. Все присутствующие чем-либо занимались: кто пищу приготовлял, кто в огороде трудился, кто ремонтировал что-то, а я, как и в большинстве случаев, сидела на досточке у дверей келий, не принимая участия в общем труде. От этого я чувствовала себя неловко, не зная куда приложить свои руки. Я обратилась к Матушке, она как раз проходила мимо меня. Матушка своим нежным, добрым взглядом посмотрела на меня, махнула рукой на досточку и сказала: «Сиди-и-и!» Так по сей день и несу я свой труд сидя: то пишу, то печатаю, то сочиняю — все сидя. Вот какова сила Матушкиного слова!

Мы с дочерью поехали в Троице-Сергиеву лавру и пошли просить благословения у отца Наума. Он любезно нас встретил, стал расспрашивать чем занимаемся, где живем. Отвечаем: дочь учиться, я тружусь, а сами мы из Киева. «Как из Киева?, — удивился отец Наум — да у вас в Киеве в Голосеевском лесу такой светильник живет — матушка Алипия, а вы ко мне едите, вы знаете матушку Алипию?» Отвечаем дружно «Да, знаем и ходим к ней». «Вот и ходите, а ко мне вам зачем ездить, когда у вас такой светильник есть!»

Посыпался на меня целый ворох неприятностей на работе. Терпела я, терпела, да и не вытерпела, побежала рано утром к Матушке. На дворе мороз градусов 15. Пришла к домику, стала у деревца и думаю: если постучу, то отвлеку Матушку от молитвы или от какого-либо труда, или вообще от отдыха. Стою я у деревца и читаю Богородицу. Простояла минут 20, стала замерзать, думала уже уходить, как двери заскрипели на морозе и вышла Матушка с ведерком золы. Увидела меня и говорит: «Девка, чего здесь стоишь, иди в дом». Я вошла, в доме тепло, печка топится, борщ и каша варятся. Рассказала я о своих переживаниях. Матушка налила большую миску борща и стала со мною из нее есть. Я ей грибочек подвигаю, а она мне его назад подает. Я ей картошечку, а она — мне и все приговаривает: «Ешь, ешь!» Насытилась я, успокоилась. Благословила меня матушка, дала хлеба, как обычно и пошла я на работу.

Прихожу, а меня на местком вызывают. И по сей день, за что, не знаю. Иду. Сама себя спрашиваю, а готова ли защищаться? Проверяю свое состояние: страха нет, волнения тоже. Вспомнила тихую, теплую келейку, горячий борщ, маленькую, сгорбленную фигурку Матушки с ведерком золы и так мне стало спокойно и даже радостно, и все стало нипочем.

Смотрю на собравшихся членов месткома: одна, особенно меня ненавидевшая, ушла по делу, другая тоже куда-то удалилась. Думаю, уже легче, но и среди оставшихся не было у меня друзей. Прочитала строки Псалма: «Не надейся на князи, на сыны человеческие, в них же нет спасения».

Заседание началось с то, что поменяли вопросы, мой стал вторым, вместо первого. Затем, по различным причинам, уважительным конечно, стали по одному расходиться члены месткома и, когда до меня дошла очередь, то уже и разбирать меня некому было. Выступила одна моя коллега, которая ко мне никогда добрых чувств не питала и так все дело повернула, что меня не судить надо, а к награде представить. Говорила о таких моих качествах, о которых я и сама не знала, что они у меня и есть. Все закончилось благо — меня с миром отпустили.

Когда после собрания мы выходили, моя защитница подошла ко мне и тихо сказала: «Сегодня тебя съели бы, а завтра другую». Я поняла, что была просто очередной безвинной жертвой — время было такое. С нею мы подружились, вскоре она крестилась, стала тоже ходить в церковь и однажды призналась: «Я не могла понять, что в тебе есть такое, что к тебе привлекает?» А ответ простой — вера в Бога.

Собираясь уходить домой, люди стали давать Матушке деньги: у одних она брала охотно, у других категорически отказывалась, иные тайком прятали деньги незаметно, так им казалось, в карман широкой вязанной кофты. Стала и я давать деньги Матушке. Она посмотрела на меня и громко говорит: «А у тебя не возьму, ты сам плачешь». Мне так стало стыдно, что я всем рассказываю о своей тяжелой доле, на судьбу жалуюсь, да еще и со слезами говорю, дома и на работе. Подумала, как хорошо, что меня Матушка обличила, надо молчать, терпеть и никому ничего не рассказывать и не плакать. Прошли годы, Матушки уже с нами не было. Однажды, когда я стояла дома на молитве, у меня вдруг потекли слезы, да так обильно, что уже и несколько платков сменила, а слезы текли и текли, а вместе со слезами и слова молитвы откуда-то из самых глубин сердца исходили. Неожиданно, я как бы услышала внутри себя голос Матушки: «Ты сам плачешь». О, какое откровение! Так вот почему матушка не у всех брала деньги, а у тех и тогда, когда они нуждались в ее усиленной молитве, а сами «не плакали». За этих людей Матушка покупала много больших свечей, поднималась на солею и сама расставляла их пред иконостасом, за усопших и живых. На панихидные столы клала много хлеба.

Приехала ко мне моя знакомая Ольга, она работала врачом на скорой помощи в Одессе. В жизни Ольге приходилось встречаться с Христа ради юродивыми, с блаженными, она их любила и понимала. Поехали мы с нею к Матушке. Встретила нас радостно, много с нами говорила, но вот о чем, я совершенно не помню, как и Ольга. Когда уходили Матушка дала Ольге хлеба, а мне булку, потом подумала и дала еще хлеба и говорит: «А это вам на двоих». А Ольге добавила: «Приди ко мне, я тебе денег дам». Пришли мы домой и рассуждаем о каких деньгах матушка говорила? Ведь у нее нет никаких денег.

Пошла Ольга на вокзал брать билет в Одессу, ведь ей на работу надо. Пришла расстроенная — билетов нет. На другой день побежала рано утром в кассу — снова пришла ни с чем. Стала нервничать, на работе неприятности будут. Что делать? Советую ей ехать к Матушке «за деньгами».

Вернувшись вечером с работы, интересуюсь результатами поездки к Матушке. По состоянию Ольги вижу, что она какая-то смущенная, растерянная. Каких же «денег» дала Матушка Ольге? Вот ее рассказ: пришла она к Матушке уже за полдень, в келье сидели люди, Матушка готовилась подавать обед. Все места, где можно было сесть, были уже заняты и оставалось свободным только одно, Матушкино, на краю кроватки. Матушка, обращаясь к Ольге, говорит: «Здесь садись», указывая на свое место, а сама вышла в коридорчик. Ольга села, но одна из женщин страшно возмутилась: как это Ольга посмела занять Матушкино место!

Я несколько раз замечала такое, что Матушка говорила при всех, а слышали ее только те, к кому непосредственно ее слова относились. Если же люди были внимательны, не растекались мыслями, а внимали каждому Матушкиному слову, то могли понять и объяснить другим, кому и что Матушка предсказывала. Так вот и в случае с Ольгой, женщина не услышала слов Матушки, относящихся к Ольге, и восстала на нее. Спокойная, выдержанная, врач-психиатр, Ольга смущенная поднялась и остановилась возле печурки. Вошла Матушка и увидела, что Ольга стоит, говорит ей: «Девка, ты почему стоишь, я тебе, где велел сесть?». Ольга покорно снова опустилась на Матушкино место. Села рядом и матушка, и стала есть с Ольгой из одной тарелки. Долго беседовала с ней, предсказала большие неприятности и добавила: «Скоро домой поедешь». Ольга расстроилась — дом то у нее далеко, в Сибири, подумала, что Матушка ей смерть предсказывает.

Когда шли домой, женщина, укорявшая Ольгу, несколько раз на ровном месте спотыкалась и падала, ее подымали, помогали идти, но она словно выскальзывала из рук поддерживающих ее и снова спотыкалась и падала. Вот как страшно самоволие и непослушание рабам Божьим, даже казалось бы и в благом деле! В тот же вечер за полчаса до отхода последнего поезда на Одессу взяли билет и Ольга отправилась домой.

На работе ее кто-то подменил и она за это отработала смену за коллегу и все прошло мирно и гладко. Долго я не знала ничего об Ольге, она мне не писала, а я не ездила в Одессу, а она в Киев.

Прошел, наверное, год. Приехала ко мне одна наша общая знакомая и говорит, что возвращается из Красногорского монастыря, куда ездила проведывать Ольгу.

Мчусь в Золотоношу. Ольга очень изменилась, похудела, побледнела, очень красивая в монашеском одеянии. Вот, что она мне рассказала, что я и передаю, т.к. не могу обременять ее письмами, потому что она очень далеко и высоко, а тогда еще не предполагали записывать воспоминания о Матушке.

Вот этот рассказ: в Одессе у Ольги не было квартиры, жила она у знакомых, переходя с места на место. На квартучет ее поставили, но, наверное, и до сего дня она бы квартиры не получила. Нашлась на работе молодая, энергичная особа, которая собрала несколько человек, таких же нуждающихся, как и Ольга, простецов, пообещав им за какую-то большую плату помочь получить квартиру. Своих денег не имея, Ольга собрала у знакомых, сослуживцев и у своего духовного отца необходимую сумму и передала ее этой особе, а она оказалась подосланной. Началось следствие и Ольгу должны были судить за дачу взяток, вместе с другими.

Ольга и раньше ездила в Красногорский монастырь и её знала покойная игуменья Илария. И, конечно, по молитвам матушки Алипии, игуменья приняла Ольгу в монастырь. Из Одессы приходил ей вызов на суд, она ездила и было вынесено решение, что раз она ушла из мира в монастырь и в жилье больше не нуждается, дело закрыть. В монастыре Ольга несла послушание врача, а с 2 до 4 часов ночи читала Псалтирь.

Приезжала Ольга и в Киев и мы с нею ходили к Матушке, и каждый раз Ольге хлеб, а мне булку и что-нибудь сверху — на двоих.

Однажды, Матушка нам очень долго рассказывала, какие беды на нас надвигаются — война, голод, ужас охватывал нас обоих. Присутствовали при этом ещё несколько женщин, я, глядя на них, поняла, что они ничего не слышат, а каждая из них занималась своим делом или, перебивая Матушку, задавали какой-либо вопрос, совсем не по теме. Когда пришло время записывать воспоминания о Матушке, уже после ее кончины, я поехала к Ольге и оказалось, что милостью к нам Господь всё из нашей памяти стёр, может быть до времени. Мы ничего не могли вспомнить из разговора, кроме 2 или 3 фраз, которые я и передаю: Господи, благослови.

Ни о чем не заботьтесь, ни продуктов, ни денег не собирайте, будет страшный голод и холод, война начнется как только вынесут труп. Бедствия будут страшные, но своих людей Господь заберет раньше, до муки не допустит. Из Киева уезжать нельзя, кто останется живой и будет работать на госпредприятиях получат по 200—300 грамм хлеба и венец.

Монах Киево-Печерской Лавры Пиор (находился в Лавре до 1961 года) однажды в своей келий услышал громовой голос: «Только бодрствующие спасутся, скажи ниже тебя стоящим — Страшный суд при дверях» — всё было повторено 3 раза

Не знаю, доведется ли нам встретиться с Ольгой, сейчас она в Иерусалиме в Горненской обители. Я провожала её, просила писать, через паломников она передала мне письмо. Пишет, что чувствует себя как дома, ходит ко Гробу Господню в храм Воскресения Христова, в Гефсиманию, на Голгофу. Видела сходящий благодатный огонь, очень довольна, что находится на самом Святом месте земли. Конечно же, по молитвам матушки Алипии так далеко и высоко поднялась Ольга с края кроватки из маленькой келий на краю леса. Значит и туда необходимо донести слова чтобы бодрствовали, потому что суд при дверях.

Просит Ольга, когда буду на кладбище, чтобы до земли поклонилась на могилке великой угодницы Божией прозорливой старице и пророчице матушке Алипии.

Когда Ольга была ещё в Красногорском монастыре в Золотоноше, её в лоб ударил летящий воробышек. Она запомнила число — 30 октября 1988 года. Позднее узнала, что это был день матушкиной кончины — так пернатый ей возвестил об этом.

Лариса Алексеевна Чередниченко, г. Киев, 1990 г.

Комментирование этой статьи запрещено.